В августе, бывает такая пора, когда еще черника не «отошла» и ее можно брать в тайге в заветных местах, а в довесок брусника на солнцепеке уже подоспела: потемнела, висит гроздьями на кустиках, облепивших бугорки округ пеньков и ровной поляной убегающих в чащу.
В такое вот время сладостно попасть в тайгу и неспешно брести с ведерком в одной руке и совком в другой по косогору и черпать лесную благодать, отмечая, как тяжелеет в руках ноша.
В такое время можно встретить бурундука или белку на ветке, − сидит смотрит на тебя сверху, крутит головой. Пытаюсь шутить с красоткой, − толкаю ствол лиственницы ногой. Белка тут же перескакивает на соседнюю. Я не унимаюсь и снова ударяю по стволу. Тут уже зверек обеспокоился, перескочил на следующую лиственницу и забрался повыше. Я стою, смотрю снизу на нее и смеюсь. Белка же уже рассержена, что-то стрекочет и зыркает на меня не по-доброму. Пообщавшись с местным «людом», иду дальше, − благо ягода встречается, и прогулка у меня выходит не пустая, как вдруг рядом падает шишка. Оборачиваюсь и снова вижу белку – смотри мне вдогонку, и возникает мысль:
− «Не рассерженная ли незнакомка в гневе запустила в меня шишкой? Кто его знает, − может и она, ведь есть за что», − весело рассуждаю я, снова смеюсь и шлю прощальный привет белке.
Но бывает так, что замечаешь на горизонте клубящиеся темным валом темные тучи и понимаешь, − пора схорониться, будет дождь. Наскоро бросаешь рюкзак, достаешь все что нужно для постройки убежища, режешь торопясь гибкие ветки для каркаса и уже скоро стоит балаган из свитых прутков, выставленных дугой и укрепленных поперечинами, и накинутого сверху большого листа целлофана. Внутри укладывается яркий коврик и спальник.
Все! Ты готов к дождю. Смотришь в небо, а там и правда все разворачивается, как грядущий апокалипсис: горизонт закрыт клубящимися грозовыми темными до черноты тучами, между ними уже сверкает всполохами молния, гремит нешуточно и движется эта источающая громы и полыхающая огнями «армия», разворачивая без остановки боевые порядки прямехонько на тебя.
А вокруг перед дождем вся таежная живность готовиться к ливню: наступает, словно каким выключателем щелкнули, редкостная тишина и только далекие еще пока раскаты грома сотрясают воздух.
Но время еще есть и, рискуя не успеть, собираешь сухие ветки, − благо их вокруг полно, и тут же рядом у входа в балаган, так, чтобы прикрывал полог от грядущего дождя, разводишь костерок и кипятишь пару кружек чая в котелке.
Огонь пляшет, − тоже поспешает. А небо темнеет стремительно, и скоро первые тяжелые капли бьют в целлофан, растекаясь по сухому еще скату. Нарастает гул приближающегося ливня и уже видны деревья невдалеке, принявшие на себя водный поток: листья трепещут, ветки приникают, отяжелев и ровный шум дождя, нарастая, движется на балаган. И тут же, буквально через десяток секунд, дыхнув свежим, окропив листву и примяв траву, падает с неба стеной ливень. Темно делается вокруг. Балаган, словно барабан, отражает натиск огромного числа незримых пальцев небесного барабанщика, гулко вибрирует, но держит поток.
Ты сидишь у самого выхода из своего временного жилища и пережив легкое потрясение, смотришь очарованный на водную стихию, обвалившийся с неба у самого лица ливень – руку протяни и тут же ладонь будет полна тугих небесных струй. Стихия тревожит, ведь ты один среди тайги на самой вершине сопки, на ее гребне и только шаткий балаган спасает от непогоды.
Возникает в такую минуту не мысль даже, а чувство тонкое, что ты одинешенек в целом мире, в котором случился потоп и твоя «лодка» мчит через бушующую водную стихию. Чувство это, странное и даже противоречивое: ливень отделил тебя от твоего мира и появляется ощущение некоторого очищения, и вчерашние заботы просто разбиваются в прах нежданным потопом. Сразу вспоминается Ной и его ковчег, в котором «каждой твари по паре» и думаешь о том, что верно это, что вышли мы из водной стихии, − волнует она нас.
Зверье попряталось. Вспомнил бесстрашного нахального бурундука, которого встретил у тропы и одарил хлебной корочкой. Тот сразу умчался, раскачивая пушистым хвостиком-веером. Сидит теперь в сухонькой своей норке и неплохо так обедает.
А вокруг несут вахту мгновенно намокшие березы, сосны, ели и лиственницы. Хвойные, − эти строги и стойки – только раскачивают островерхими головами и стойко мокнут, роняя капли с иголок, не поддаваясь небесной атаке и только ели опустили разлапистые свои кроны до земли. Березки – иная суть и порода: листья намокли, поменяли цвет – потемнели, и ветки в поклоне провисли, пропуская влагу к земле.
Но уже вскипел и заварился чаек. Его аромат с листами смородины, кусты которой повстречал в распадке, среди сырости дождя, его обжигающий вкус кажется самым прекрасным из напитков среди бушующего водного аттракциона. К чаю достаешь банку сгущенки, печенье ломкое и − стол накрыт. Вкусно. Сытно. Тепло. И эти три определения твоего состояния множатся кратно против привычного их понимания, ибо ты внутри природной стихии и словно вернулся в первозданное родство и уязвимость перед ее силами. Но необыкновенно пить ароматный чай среди бушующего вокруг ливня и сверкающих грозовых всполохов. Воды столько вокруг тебя, что кажется, ты плывешь в океане в неведомой капсуле, которой не страшен ураган и все земные непогоды. Толстый слой мха под балаганом и правильно выстеленный целлофан спасают от подтопления и убедившись, что все надежно и уже слегка охмелев от выпитого горячего чая и сытного перекуса, устраиваешься спать.
Тут замечаешь пару мурашей, что оказались без прописки в твоем временном жилище и, похоже, им тут вольготно: шастают уверенно и уже раздобыв крошки печенья волокут их к себе.
Ну вот, − я не один! Значит вечеряем вместе, ночь переживем сообща и утро будем встречать в компании.
Вот ведь как! Порой среди множества людей чувствуешь себя одиноким, а здесь в тайге, внутри ливня, ты один, но чувства одиночества нет. Ты занят насущным делом, слился с каждым кустом и деревом, потоком дождя и обитателями леса и, не мешая друг другу, выживаем вместе.
В спальнике уютно, а вокруг гуляет стихия и так сладостно уснуть под шум дождя и порой резкие раскаты грома в тепле и сухости. Дело к вечеру, темнеет во время дождя быстрее и скоро сон уносит сознание в мир, где явь и грезы живут рядом, дополняя друг друга, и слышать порой сквозь сон шелест уходящего далее по тайге ливня и грохот грозы.
Вдруг, − страшной силы звук, всполох огня, и ты видишь, откинув полог, что молния угодила в высоченную сосну и разнесла ее в щепы. Куски ствола, поверженные ветки разлетелись на многие метры вокруг. Внутри расколотого ствола только на мгновение блеснул огонь, вызванный ударом невероятной мощи, но тут же исчез, погашенный водным потоком. Поверженная сосна стоит теперь с расколотым до корней стволом полностью лишенная пышной своей кроны.
Подивившись невероятному зрелищу, все же засыпаю.
Утро – грядущий праздник света нынче клубиться туманом. Вокруг сырость, кусты и деревья намокшие, отяжелевшие, стоят, склонив ветви. Трава полна воды, крупные капли на листьях отражают хмурое пока еще утро, но оставленные с вечера в балагане дрова выручают и скоро снова ароматный чай с неизменной сгущенкой и печеньем делают утро добрейшим и приятным.
Еще рано и сыро. Напившись чаю, лежу на коврике поверх спальника, мечтаю и жду, когда подсохнет вымытый ливнем мир. Терпения, конечно, не хватает, и скоро уже спешишь собраться и идешь к намеченной цели – виднеющемуся впереди косогору через распадок с ручьем и болотцем в низине и конечно вымокаешь под отяжелевшими кронами берез, среди высоченной, придавленной ливнем травы и сверкающих каплями кустов и к косогору приходишь напрочь мокрый.
Достал-таки меня дождь, и, если вчера уберегся, сегодня вот не вышло – вымок основательно.
На косогоре стоят когда-то обгоревшие, а теперь до звона сухие, лиственницы. Здесь на вершине лес когда-то выгорел, а теперь толпятся юные деревца-девицы с мягкими иголками, а сгоревшие несколько лет назад, высятся черными высушенными полными горести столбами с воздетыми к небу ветками-руками или валяются среди мощного брусничника поверженные и обреченные гнить. Брусничные кусты укрывают ковром бугры, догнивающие пни, оставшиеся от когда-то много лет назад срубленных великанов, растекаются по всей поляне, убегая на косогор и в заросли вниз по склону. Крупная бордовая, красная брусника, порой с горох размером, щедро обвесила кустики с жесткими ядрено-зелеными листочками. Сбор с помощью совка идет бойко: скоро горбовик, мастерски сделанный из фанеры неведомым мне мастером, становился основательно тяжелым.
На вершине, прореженной давнишним пожаром, сопки гуляет ветер. Дождик, намочивший листву и траву, тут же выдувает. Солнце, запоздало, словно с опаской нерешительно, высунувшееся из-за тучи, высушивает все вокруг уже основательно. После дождичка подсушенная солнцем трава, брусничник, свежие побеги лиственниц, сосен и елей дарят щедрый аромат сибирской тайги. К свежести лесной после дождя добавляются активно нотки перегнивающих опавших листьев и упавших стволов, − когда-то также благоухающих деревьев, а ныне поверженный временем безжизненный прах.
Можно сидеть на поваленном стволе сгоревшей лиственницы и на душе всегда в этот момент спокойно и светло.
Вот и обитатели косогора появились на свет, пережив ливень без потерь. Бурундук, отоспавшись, уже крутится рядом. Такие они одинаковые эти зверюшки, что разговариваю с теперешним, как с вчерашним знакомцем и конечно выделяю кусочек печеньки. Зверек несколько удивлен, пытается утащить сладкий дар – у него это дело легко не выходит.
Спрашиваю: «Что, брат, не проспался еще?»
Озадаченный бурундук садится на ветку, а при звуке моего голоса вскидывает головку, − он явно удивлен и печенька выпадает у него из лапок. Зверек спускается, и присев рядом начинает грызть сладкую добычу, на меня совсем не глядя. Чувствую ответственность от такого доверия и сижу не шелохнувшись, − жду, когда завершит трапезу. Скоро грызуну все надоело и уже без церемоний, не сумев втиснуть добычу за щеку, ухватив подарок зубами, шустро убегает, кокетливо помахивая торчащим вверх хвостиком.
Потрескивает костерок, быстро организованный из сухостоя и в котелке, закопченном до черноты, скоро забулькало, и заварился травяной отвар с шиповником, смородинным и брусничным листом. За приправами для настоя ходить далеко не нужно, все растет тут же рядышком, − руку протяни.
Но вот вышло солнце, растворив густую вату облаков, и отведав чая, хочется выстелить коврик и лечь, устремив взгляд в небо. Можно снять теперь и куртку − мокрую и снаружи, и изнутри.
Облака, густо летят по небу, поспешая и прикрывая на минуту солнце, но скоро снова открывают небесную синь и солнечный поток, только что рассеянный облачной дымкой, вырывается и согревает лицо, слепит взор, так что глаза приходится закрывать и сквозь прикрытые ресницы видеть пляшущие искорки.
А ягоды полно еще вокруг, но нужно выходить из леса и идешь грузный от добычи, но довольный, не пустой. Но тайга не отпускает и как обычно, то там, то тут видишь брусничные поляны и грибы, − чаще всего маслята, яркие подосиновики и сдержанные в окрасе подберезовики кидаются под ноги. Хочется им сказать – «Помилуйте, братцы, я уже полон и нужно выходить из леса!».
Бежишь, поспешая, уже не замечаешь грибы и бруснику, редкие в это время кустики черники, но совершив привал на подсохшем уже косогоре, удается разглядеть редкостную ягоду. В траве розовеет или краснеет налитая соком княженика. Кустики ее малы и редки, ягоды не часто можно набрать в избытке, но вкусна и ароматна княженика необыкновенно. Дух у ягодицы этой удивительный и начинаешь собирать в кружку, раздумывая о том, что привезешь своим домашним – ребенку и супруге удивительной ягоды, рискуя опоздать на станцию к поезду. Скоро котелок – последняя емкость, не занятая брусникой уже наполнена и торопишься, спотыкаясь и чертыхаясь на последнюю электричку уже в сгущающихся сумерках напевая, как заклинание «Опять от меня сбежала последняя электричка …», надеясь все же успеть.
А дома праздник. Поздний вечер, но супруга и дочь, уже собравшись было спать, − в пижамках, долго еще дивятся таежной добыче, пробуют княженику, а ты, сидя в кухне усталый, чувствуешь себя добытчиком и нешуточным главой семейства.
А завтра с дочкой возьмемся откатывать бруснику: малая с удовольствием и уже со знанием дела приобщается к процессу. Выстроим из коврика-каремата желоб. Два табурета, перевернутые вверх ножками, станут надежной его основой. Соорудив откат из коврика с наклоном, начинаем отрабатывать технику очистки ягоды от мусора. Дочь аккуратно кружкой будет черпать в ведре и пускать струю ярких сияющих шариков брусники вместе с лесным мусором по желобу, а я, дождавшись, когда яркая ватага брусники пробежит вниз, оставляя мусор на дне желоба, вооружившись тряпицей, буду спешно смахивать мусор, – листочки брусничника, обломки веточек, мох, на пол. Ягодки весело будут стекать потоком в таз и скоро вся ягода чистая, без лишнего лесного материала, будет упакована в банки, пакетики и убрана в холодильник. А зимой мороженная или настоявшаяся в сахарном сиропе брусника будет подана к столу и сразу оживит все воспоминания минувшего лета: истории с белкой, бурундуком, с разрушенной молнией сосной и назойливой осой, что кидалась на меня, отгоняя от своего гнезда.
Сидишь, смотришь на ликующих родных и вспоминаешь тайгу, ее тропы, обнажившие корни деревьев, − скрытую суть лесного мира, и прозрачные ручьи, и стылые родники, вечно, не кстати открывшиеся на пути грязные болотца, усыпанные ягодой поляны и всю эту ширь бесконечно кажется убегающую за горизонт, и мысленно кланяешься этому миру, в котором жива еще сибирская тайга.
