В ясный погожий денёк, возвращаясь с мужем из райцентра, курского посёлка Глушково, мы решили сделать небольшой крюк – пока не испортилась капризная осенняя погода, захотелось заглянуть в Козюлин овраг. Николай ещё с вечера охотно дал «добро», и моя походная одежда была заранее уложена в багажник. И вот он – знакомый маршрут: Глушково, Званное, Карыжский лес, на его окраине село, давшее заказнику имя, за Карыжом длинный бетонный мост через речку Сейм и – «финишная кривая» – поворот на Марково. К востоку от него и начинается тот самый знаменитый овраг, или «Козюлье», как, на местный лад, окрестили его селяне.
Много лет я была уверена, что «козюли» – это змеи. Так их называла моя бабушка Домочка, не раз говорившая на свой любимый платок, по краю которого шли яркие узоры в форме вытянутых запятых, – «козюльчатый». Вот и отложилось в детской памяти. Ан – нет! В прошлом году мой коллега, уроженец этих мест, пояснил, что у них в Самарке «козюлями» называют диких коз-косуль. (Вообще-то, косуля – никакая не коза, а хоть и маленький, но всё-таки олень! Но на то он и местный диалект!) Получается, Козюлин овраг был вовсе не «змеиный», как я считала, а козий, или косулий. Как кому больше нравится.
Правда, по утверждению местного фольклора, всяких-разных «змей» (подразумеваются ядовитые гады!) в этом овраге тоже было «немерено», прямо «на каждом шагу»! Так что без высоких резиновых сапог на ногах соваться в него не рекомендовалось, даже приближаться к тем местам, и то считается опасным!
И всё-таки не зря говорят: «у страха глаза велики»! Меня не раз пытались убедить, что на одной из моих фотографий якобы запечатлена не безобидная, к сожалению, почти исчезнувшая в наших краях, безногая ящерица-веретеница, а «жуткая тварь», только очень уж светлая. Обозвали самарцы «ядовитой гадюкой» и водяного ужа, с которым довелось повстречаться недалеко от их селения, на речушке Верхний Хил, рядом с Ломакинским мостом. Наделали переполоху даже снимки полутораметрового, с оливковым оттенком красавца, когда я показала их нашим областным ученым. Оказалось, мне первой, и пока единственной, в Соловьином крае повезло сфотографировать такую диковину.
Есть в моей коллекции и удачная фотография обыкновенного ужа. Впервые увидев запечатлённую на ней рептилию, знакомые сразу начинают переживать и сочувствовать мне – мол, такой «зверюга» мог и цапнуть, вон, как пасть широко раскрыл! Откуда неспециалистам знать, что с чешуйчатой фотомоделью всё обстояло совсем не так: безобидное создание, поняв, что у него нет ни малейшего шанса удрать от настырного фотографа, по их давней ужовой традиции решило прикинуться мёртвым – авось побрезгуют есть. Вон, даже язык (не жало!), страдалец, вывалил... И пусть хитрецу обмануть писателя-натуралиста не удалось, зато большинство посетителей моих фотовыставок, глядя на этот снимок, твёрдо убеждены, что в момент его съёмки я была ну просто на волосок от гибели!
И не они первые! Помню, как поднимаю глаза, а под сосной, метрах в пяти от нас, застыл грибник. Мужик даже корзину с грибами выронил! Похоже, всё никак не мог решить: спасать ему от опасной ядовитой гадины попавшую в беду женщину или самому пора сматываться, мало ли... А так как к тому моменту съёмка была окончена, дружески улыбнувшись и кивнув головой «спасателю», я легонечко пошевелила «притворяшку»: всё, брат, твой номер больше не пройдёт, пора «делать ноги». Правильно поняв и оценив мой жест, уж, даже не попрощавшись, шустренько шмыгнул под высокую кучу валежника.
...Вот, наконец, перекрёсток перед Марково и крутой поворот на Самарку. К северо-востоку от перекрёстка – Скрипцов лог, а к западу от него и будет искомое «Козюлье». Наша «неженка» KIA, обычно признающая только асфальтированные трассы, по укатанной грунтовке уверенно преодолела небольшой затяжной подъём и, направляемая рукой опытного водителя, неторопливо покатила между светлым леском, разросшимся по обе стороны глубокого оврага, и уже наполовину вспаханным под зиму полем. По нему, словно большой жук, с громким урчанием ползал трактор.
На носу Казанская*, а всё ещё тепло, словно только вчера начался октябрь. Лёгкие ночные морозцы погоду не испортили. Дождей уже больше месяца не было, и золотая осень-2015 всё никак не доносит свой богатый пышный наряд.
В тот день мы планировали доехать до «головы» оврага, но нашу «экскурсию» в самом начале пути прервал огромный ворон, который пытался умоститься на верхушке берёзы, вольготно раскинувшей свои в густой позолоте ветки на краю поля. Зная, что без веских на то оснований проскочить мимо любимой птицы супруги, не предоставив мне возможность красавца-ворона сфотографировать, всё равно не удастся, Николай без лишних просьб остановил машину прямо напротив роскошного дерева.
Хорош отчаюга! Буквально в метре от вершины торчали другие – крепкие и удобные для присадки ветки. Но, похоже, крылатый любитель экстрима специально выбрал самую тонкую и неустойчивую и азартно на ней раскачивался. Под его немалым весом берёзовые «качели» гнулись дугой и упруго пружинили, пытаясь сбросить оседлавшую их птицу. А ворон то резко встряхивал матово-чёрными, пока без стального зелёно-голубого отлива, плечами и топорщил перья на шее, то широко раскрывал огромные крылья, то по очереди вытягивал сильные лапы с большими загнутыми когтями и с довольным «кахканьем» щёлкал острым крепким клювом.
Скорее всего, птицу привлекли сюда свежие отвалы земли, тускло отблёскивающие под ярким полуденным солнцем. Возможно, заинтересовал пока ещё неуловимый для человеческого обоняния лёгкий запах разложения – бурую пушистую шкурку енотовидной собаки, чуть присыпанную листьями, я обнаружила, приблизившись к оврагу. Хотя не покидало чувство, что юный ворон просто развлекался – радовался жизни и наслаждался последним теплом уходящего октября.
Прозрачное лобовое стекло машины картину вроде бы и не искажало, но выяснилось, что снимки сквозь него получаются нечёткие, а видеоклипы «плывут». Моя попытка приоткрыть дверку успехом не увенчалась: пернатый сразу заметил блеск объектива фотокамеры и насторожился. Спустя пару минут, похоже, здраво рассудив, что мёртвая псина, в отличие от вкусных червей и жирных личинок, никуда от наследника хозяина округи не денется, тяжело снялся с ветки и, неторопливо взмахивая мощными крыльями, направился вдоль глубоких борозд к тарахтевшему трактору. Но, пролетев над пахотой метров триста, резко повернул в сторону Скрипцова лога, где, судя по зазвучавшим в дубраве громким гортанным голосам, крылатого разведчика поджидала пернатая семья.
Эта дубрава привлекла моё внимание разноцветьем осенней палитры ещё на подъезде к перекрёстку. От трассы до леса – рукой подать, метров двести, вернуться сюда в ближайшее время у нас вряд ли получится, и Николай согласился подождать свою неугомонную супругу-натуралиста из очередного незапланированного похода. Съехав в ощетинившийся уже подсохшими колючками лог и оставив на обочине грунтовки машину, он неторопливым шагом направился в ближайшую берёзовую рощицу. С кем поведёшься!..
Дубрава встретила меня роскошью увядания и ... покоем. В прозрачном слегка дрожащем воздухе даже от малейшего дуновения ветерка начинал кружить «тёплый снег» – в свой первый и последний танец-полёт отправлялись кленовые и берёзовые, ясеневые и рябиновые, осиновые и дубовые листья. Красные, жёлтые и фиолетовые – цвета утренней зари и всевозможных оттенков червонного золота – в просто изумительных бальных нарядах – они были прекрасны!
Эти «письмена осени» ещё не шуршали под ногами, лишь тихонько перешёптывались, наполняя лес непередаваемым ароматом увядания. Но не было в этом тонком терпком запахе и почти не уловимых звуках, ни скорби последнего часа, ни отчаяния близкой смерти. А только щемящая сердце нежность и тихая осенняя грусть...
Под толстым одеялом из опада, которое вскоре подсохнет и сменит «царский» – пурпурно-золотой цвет на скромный – бурый, семенам деревьев и трав не страшны ни ледяные ветры, ни жгучие стужи. И в начале марта, лишь появятся у основания тёмных стволов первые проталины, пробив истлевший к тому времени тёплый войлок, дружно потянет к ласковому весеннему солнышку свои ещё слабенькие зелёные ладошки юная лесная поросль...
Потоки солнечного света, проходя сквозь ажурные кроны деревьев, создавали просто невероятную картину: большие и маленькие стайки солнечных зайчиков носились по лесу. Эти озорники запрыгивали на тонкую ветку или в мгновение ока взбирались по стволу в крону дерева, на самую вершину. Они настолько заигрались, что время от времени даже наскакивали на меня. Опасаясь спугнуть это чудо, я сразу же останавливалась, а зайчата, обнаружив непривычное им существо, замирали, а потом в испуге кубарем катились на золотой ковёр, с него – на ближайший ствол или ветку, потом опять на ковёр...
Меня так заворожила эта кутерьма, что я потеряла счёт времени. Присев на толстый ствол вяза, поваленный непогодой, а может, и временем, и уже с северной стороны густо обросший листовым лишайником, с пышным ковриком из кукушкина льна у обломанного основания, я с улыбкой наблюдала за их весёлой забавой. А малыши в задоре игры совсем осмелели и всё чаще оказывались на моих кроссовках и плечах, касались ласковыми невесомыми лапками лица, чтобы тут же оттолкнуться и мчаться среди стволов дальше. Самые любопытные из них оставались со мной чуть дольше – задерживались на коленях или радостно сияли на стволе ближайшего дерева. В тот день лес был просто наполнен солнечными непоседами!
Невидимые лучи, попадая в лёгкую зыбкую тень полуоблетевшей дубравы, начинали светиться золотистой пыльцой, словно появлялись струны волшебной солнечной арфы. Ласковый ветерок нежно касался этих дрожащих исчезающих струн, наполняя гулкий осенний лес необыкновенной мелодией. Изредка в ней слышались громкие голоса больших синиц, задорная дробь дятла и нежное воркование горлицы. А одну звонкую, похожую на звук серебряного колокольчика трель «ци-ци-циррррзь», я не сразу узнала, потом услышала короткое «цить», «цить», повторённое несколько раз подряд. Лазоревка! Кроха-синичка, которой восхищённое весеннее небо подарило капельку своей краски.
И под эту невероятную мелодию очередного преображения природы кружили в неповторимом танце разодетые пары и одиночки: одни очень медленно и плавно, словно позабыв обо всём на свете, подолгу парили в воздухе, совершая круг за кругом, другие в радостном предвкушении торопились на долгожданное свидание с землёй – «Прощальный бал осени»!
Нежная Осенняя симфония совсем не походила на громкий радостный Гимн Жизни, рвущийся из каждого уголка леса, из-под каждого куста и каждой кочки благодатной весной. Она ускользала от невнимательного уха: звучала чуть слышно, с долгими перерывами – трогательно и беззащитно, чаруя душу.
Упоительное чувство! Словно ты не сторонний наблюдатель, а паришь в настоянном на терпком аромате воздухе вместе с золотым кленовым листом, поёшь вот с той пичугой, вместе с ласковым ветерком перебираешь невидимые струны волшебной арфы, солнечным зайчонком-непоседой скачешь по стволам – вверх-вниз... вверх-вниз...
Зазвонивший мобильник резко оборвал осенние грёзы, возвращая меня в привычный мир. Пора...
Нежно обняла тёплый ствол ближайшего дерева – благодарность Лесу за подаренное им волшебство. С грустной улыбкой (уходить так не хотелось!) помахала на прощанье рукой сгрудившимся у кромки дубравы солнечным зайчатам и – шагнула из-под крон деревьев, словно пересекла незримую грань...
...А вот и Козюлье! Под золотую метель облетающей прямо на моих глазах листвы неторопливо вхожу в сияющие белизной стройных высоких стволов березники*. Но, похоже, несмотря на громкое название оврага, маленькие олени предпочитают обитать не здесь, а в более глухих местах, подальше от людей. В надежде на долгожданную встречу чуть углубляюсь в рощицу и останавливаюсь, чутко вслушиваясь в её «живую» тишину. А вдруг?!
Из-за спины появляется Николай.
– Нашёл я твою косулю...
– Где она?! – в радостном предвкушении широко распахнутыми глазами вглядываюсь в глубину рощи.
– Вон, под кривой берёзой....
Голос у мужа какой-то странный. Но мне не до оттенков, со всех ног кидаюсь к дереву. Понятно, что рядом с ним давно никого нет. Опять кручу во все стороны головой.
– Где? Где косуля?! – нетерпеливо тороплю подошедшего мужа.
– Смотри под ноги...
В растерянности опускаю глаза. У тёмного комля дерева, на ещё по-летнему зелёной траве лежит скомканная тряпка или кусок брезента, присыпанный золотыми «дукатами». Похоже, очередной «презент» роще от «горе-туристов». Ох, уж эти мне «любители природы»! Но почему-то не могу оторвать от этого замызганного комка глаз. Что-то с ним не так... Светло-кремовая шерсть ... длинные белесые щётки... Без сил прислоняюсь к берёзе.
Мозг всё ещё не доверяет глазам, пытается найти другое рациональное объяснение. Как же так? Ведь Козюлин овраг не обычное урочище, а геологический памятник, с апреля 1994 года «особо охраняемая природная территория регионального значения»! Обвожу растерянным взглядом ближайшее окружение. Вон, руку протяни, навес из шифера – похоже, егеря подкармливали зимой косуль. Вполне может быть, к этой кормушке захаживают и лоси – пару раз мы встречали этих великанов недалеко отсюда.
Взгляд вновь непроизвольно останавливается на страшной находке. Выдубленный солнцем и ветром, иссеченный дождями и изъеденный насекомыми грязный кусок больше не напоминает шкуру живого грациозного существа, которое даже по опавшим шуршащим листьям скользит совершенно бесшумно, как призрак... Этой косуле уже не скакать по крутым склонам оврага, не пробираться тенистой дубравой Скрипцова лога, между деревьями и густым подлеском из лещины, барбариса, шиповника и тёрна. Ей не чесаться о светлые стволы стройных берёзок и упругие ветки красавца-бересклета, уже начавшего свешивать свои малиновые фонарики, скоро под ними на длинных нитях повиснут крупные ярко-оранжевые семена-подвески. (Шагая от дубравы к Козюлью, на одном из разлапистых кустов я заметила клочки кремовой шерсти). Больно...
– Вот и встретились ... с косулей, – чувствуя, как предательски дрожит готовый сорваться голос, умолкаю.
– Косуля... – рука мужа сочувствующе ложится на моё плечо. – Тут её подкараулили, тут застрелили, тут и разделали. Шкуру бросили – не зима ведь, мех ещё никакой... Смотри на крайнюю берёзу... Выше... Видишь?
В густой кроне роскошной красавицы, горделиво отступившей от подруг за кромку рощицы и с девичьим любопытством поглядывающую в сторону близкой трассы, что-то чернеет, словно гнездо крупной хищной птицы, а по стволу поднимаются огромные наросты грибов-трутовиков.
Подхожу ближе. Это вовсе не грибы-паразиты! Прямо на живое белокорое тело дерева кровельными гвоздями (на сто пятьдесят, не меньше!) намертво прибиты чурки-ступени, ведущие по слегка наклонённому стволу почти на самый верх. А там, в удобной развилке, на раме из толстых досок, закреплён ... деревянный стул, переделанный из обычной раскладушки, растяжки из толстых жгутов алюминиевой проволоки намертво притянули его металлические ножки к стволам, спинка, для устойчивости, ещё и прибита гвоздями.
– Взберёшься? Хочешь сверху посмотреть?
Метров десять от подножия, не меньше... Ради хорошего кадра я и не на такую высоту поднималась, не раз доводилось забираться и на деревья. А тут ещё уродовали ствол грубые, но удобные для человеческой ноги ступени. Видать, не простой был тот охотник, обычный деревенский мужик к такому «гнезду» вряд ли захочет подниматься, даже и по ступеням. Спортсмен... на козью голову...
На душе муторно... Больше не манили ни светлая берёзовая роща, ни восхитительные осенние пейзажи по склонам Козюлиного оврага, ни его сорокаметровые, местами отвесные, обнажения, ни даже близкий щебет какой-то пичуги и громкий стук дятла. Не хотелось видеть ни людей, ни зверей. Какие уж тут косули, мне маленьким оленям и в глаза стыдно будет посмотреть...
– Всё. Едем домой...
_____________
Казанская* – праздник Казанской иконы Божьей Матери – это праздник в честь дня освобождения Москвы от поляков в 1612 году.
Березники** (ударение на второй слог) – название берёзовой рощи, принятое в Курском приграничье.
