Известный журналист и автор нескольких бестселлеров Эрик Ларсон предлагает читателю погрузиться в атмосферу Берлина 30х гг. XX в., в переломный период новейшей истории Германии - от назначения Гитлера на пост канцлера до узурпации им власти и превращения страны в «сад чудовищ» - диктатуру, активно готовящуюся к войне. В этот период США придерживались позиции невмешательства и предпочитали не замечать милитаризации, преследования инакомыслящих и признаков будущего террора. Главные герои книги - Уильям Додд, в 1933 г. назначенный послом США в Берлине, и его дочь, светская львица, которая поначалу восхищалась гитлеровским режимом. В основе сюжета - официальные документы, мемуары, дневники и письма, позволяющие узнать о судьбе главных героев: дипломатов, общественных деятелей, журналистов, представителей нацистской верхушки и простых людей. Вместе с послом и его семьей читатель проходит путь от неприятия реальности к осознанию зла, которое несет режим нацистов, а затем - к отчаянным, но безуспешным попыткам предупредить мир о грозящей опасности.

... В ритме шагов всплывало нечто рифмованное, хоть и осеннее: «под шершавый ветра свист облетает жухлый лист, намокает торс Венеры, шеи гнут пенсионеры, вдоль канала, как канальи, на кривых ногах каная». Кажется, это я когда-то сочинил? Пора переквалифицироваться в поэты, ёрничал Кузищев.

...Но тут Полина вспомнила об Анне Ахматовой, чей выбор пал на патологоанатома. Это еще ужаснее! Заниматься не живыми, а умершими! И как так случилось? Однако для Ахматовой это плохо закончилось, патологоанатом повел себя предательски, и она, бедная, потом меняла стихотворные строчки и посвящения…

В дамки метил оголтело, / надрывался день-деньской. / Жизнь промчалась, пролетела - / смерть пришла и с ней покой. / Ах, воитель - победитель, / что ж ты сдался и поник? / Никому ты не учитель, / никому не ученик.

... Поэзия - это чума / хуже триппера, гнусь несусветная. / Но представьте себе, каково им нести эту ношу. / Посочувствуйте им...

... А консул французский сказал на одном выступленье: / «В Париже и славы побольше, и денежных знаков. / Хотите вернуться?» Ответ повергал в изумленье: / «Зачем возвращаться, коль зритель везде одинаков?»

Со времен анонимного позднеантичного трактата «О возвышенном» эта эстетическая категория означает нечто величественное, что открыто чувствам и в то же время выходит за пределы чувственного опыта. Нас может возвышать новизна, событие, свободный поступок, суверенное решение, но также война, смерть, утрата, травма — все, что отсылает к непредставимому или непредставленному. Поэтому не случайно, что понятие возвышенного привлекает особое внимание в эпоху модерна, когда опыт постоянного обновления — «выхода из несовершеннолетия» (И. Кант) и одновременно утраты традиции (Э. Берк) становится основополагающим для западной культуры. Уже в XX веке Т. Адорно и Ж.‑Ф. Лиотар связывают возвышенное с проблемой статуса искусства «после Освенцима». На этих примерах выдающийся российский философ и теоретик искусства Валерий Подорога показывает, как от понятия возвышенного зависит наше понимание и переживание времени. На каждом новом этапе истории возвышенное принимает новые очертания и в некотором смысле гарантирует, что в истории не может быть ничего окончательного: «Так и остается загадкой, где и когда, в какой мере и с какой интенсивностью может проявляться чувство возвышенного, и что оно, проявляясь, обнаруживает в нас». Валерий Подорога (1946–2020) — философ, антрополог, художественный критик, автор более двадцати монографий, посвященных современной западной мысли, русской литературе, кино и феномену телесности.

Беллетристика Валентины Дмитриевны Маркаде вполне заслуживает того, чтобы быть изданной отдельной книжкой.

и почему-то очень важно было не упуская ни одной детали быть пулей – и спасением от пули – (глаза закрыла – а тебя не стало, глаза открыла – так и не вернули) всего пчелой в пыльце и звёздной пыли пчелой весенней и водою талой

– Многое здесь верно, пожалуй. Но и уточнения нелишни. Заводы – современные храмы, автомобили – передвижные жертвенники. В древности, изрекая туманные инвокации, в священный огонь бросали тук животных, рога и копыта или ещё что-то. Сегодня, матерясь, заливают в бак бензин. Обсценная лексика, по сути, описывает древние сексуальные практики, обязательные в архаичных культах плодородия. Если подумать, суть осталась неизменной. Хотя есть и некое развитие, не в смысле «улучшение»: Демоны научились сосуществовать с нами, не вступая с нами в открытый диалог. В астральном мире тенденции как у нас, курс на индивидуализм, замкнутость, внутреннюю самодостаточность, стремление избегать коммуникации. А кровавые жертвы неизбежно оборачивались разговорами. Впрочем, демоническое влияние всегда враждебно и гибельно. И тогда, и сейчас.

В отличие от коротышки, в их действиях не было ничего суетливого, лишь холодная сосредоточенность идущей по следу гончей. «Мафиози» хватило каких-то двух-трёх поворотов головы, чтобы оценить обстановку, а затем его глаза сосредоточились на замершем на месте Джонасе. С поразительной для своей комплекции скоростью человек в пальто приблизился, и Джонас как в кошмарном сне увидел над собой лицо с двойным подбородком, мясистыми губами и тонкими будто бы женскими бровями, совершенно нелепо смотревшимися на фоне массивного выпуклого лба. От «мафиози» пахло потом, табаком, крепким одеколоном и погоней, и когда он раскрыл рот, то в его скрипучем голосе было слышно опьянение азартом.

коктебельского ветра послушать хочу, его зуммер прерывистый и многослойный, многословие спутников мне по плечу – я учу наизусть иллюзорные войны, я кидаю кольцо в коктебельский очаг, запрягаю пальто и глушу небылицы… перевод этой бухты на русский начав, не могу перестать, то бишь – остановиться.

Марио Ливио, рассказывая о судьбе Галилея, показывает, что история повторяется: современные ученые могут столкнуться с тем, что чуть не погубило ученого эпохи Возрождения, — с игнорированием, а порой даже с отрицанием результатов, полученных в ходе научных наблюдений и экспериментов. Живое изложение фактов о судьбе Галилея сочетается с размышлениями о положении науки и ученых в современном мире.

Наверное, многие иностранцы поражались галантностью, изысканностью, с которыми русский мужчина относится к женщине, особенно малознакомой, особенно в начале марта. Однако они же приходили в состояние полного изумления, видя, что на самых тяжелых, грязных и малооплачиваемых работах в России заняты исключительно женщины, мужчины же наблюдают, как «слабые существа» в ватниках орудуют неподъемными тяжестями и т.д.

Когда мы в 1990 году приехали в Израиль, я довольно плохо представлял себе, с чем придется столкнуться на пути своей профессиональной реабилитации. Знал, что надо сдавать какой-то экзамен, и всё. В 1989 году ввели экзамен для получения права на медицинскую практику, о нем-то я и был наслышан. И долгое время считал, что страшнее этой кошки зверя нет.

С тех пор система интеллектуального геноцида совершенствовалась, даже автоматизировалась. Но суть осталась. Если не допускать в науку сильнейших, то дается простор серости. А серость убивает науку. Так, совершая преступление против еврейских юношей и девушек, система убивала себя саму. Жаль, что история учит только тому, что она ни чему не учит.

В течение восьми лет, с 2011 по 2019 год, народный артист России, режиссер, писатель, художественный руководитель московского театра «Эрмитаж» Михаил Левитин вел на канале «Культура» передачи о событиях 20-30-х годов прошлого века в театральном мире и около него, о великих людях трагической судьбы, порой несправедливо забытых. Сценариев этих передач никогда не существовало. Перед вами — запись импровизаций, устных рассказов Михаила Левитина, имевших немалый успех у телезрителей. Названа книга словами Игоря Герасимовича Терентьева, поэта, художника и режиссера, погибшего в тридцать седьмом: «Невероятная легкость и ужасное любопытство».

Птицы с просторными лицами,/ Как похоронный конвой./ Так далеко наши близкие,/ Знать бы еще — кто живой.

Когда я пишу, что Боттичелли был человек с тонкой восприимчивой душой, я имею в виду воздействие на него всего им увиденного и прочитанного. Один человек выходит из концерта, полный впечатлений и энергии, другой — в восторге, третий — в слезах. Если эти трое — художники, то первый — Буонаротти, второй — Рафаэль, и третий — Боттичелли.

Свое мнение о национальной принадлежности тому или иному государству Эйнштейн остроумно высказал в статье, опубликованной в лондонской газете «Times» в номере от 28 ноября 1919 года, в которой повеселил читателя своеобразным принципом «политической относительности»: «Сегодня в Германии я «немецкий ученый», а в Англии – «швейцарский еврей». Но если меня будут представлять заклятым врагом, то, наоборот, для немцев я стану «швейцарским евреем», а для англичан ˙— «немецким ученым»».

Большинство СМИ традиционно очерняют анархизм, связывая его с хаосом и беспорядками, или попросту игнорируют как явление. Однако это философское и политическое движение — от Occupy Wall Street до Pussy Riot, от Ноама Хомского до Дэвида Грэбера — актуально сегодня как никогда. Вопреки расхожему мнению, разнообразные течения анархизма имеют четкую самоидентификацию, а вместе их объединяет стремление к свободе и коллективному благу без вмешательства государства. Профессор политической философии Рут Кинна создает объемную картину бурной истории анархизма. Начиная с таких ключевых событий, как Парижская коммуна и Хеймаркетский бунт, она подробно знакомит читателя с основными анархистскими группами, мыслителями и активистами движения, показывая их теоретические выкладки и разнообразие методов борьбы.

А вы когда-нибудь любили, Совсем не ведая о том? А вы когда-нибудь ловили Полночный снег горячим ртом?

Покинув Москву, где жила около двадцати лет, я купила дом с садом в российской глубинке. Завела двух собак и несколько кошек. Наблюдая за их повадками, стала сочинять рассказы о своих питомцах.

В солёных зарослях зостеры В пасхальный солнечный денёк, Как призрак из минувшей эры – Является морской конёк.

Люди всегда были падки до хлеба и зрелищ. Эта истина стара как водопровод, сработанный волонтёрами Древнего Рима. В те времена, о которых пойдёт речь, пакт Молотова - Риббентропа не был ещё обнародован, и из развлечений советскому человеку предстояла только летняя Олимпиада в Сеуле.

Немудрено, что Люба проспала. В комнате было тихо, сумрачно и душновато. Небо за окном затянуло тяжёлыми сизыми тучами, разбухшими от влаги и ждущими только дуновения ветерка, чтобы разразиться сильнейшим ливнем над городом. Первым желанием было позвонить на работу, сказаться больной, а потом, заварив крепкого сладкого чая и бросив в чашку прозрачную солнечную дольку лимона, перечитывать, растягивая удовольствие, булгаковские строчки о грозах над древними и великими городами.

Роман Р. Олдингтона - страстный и саркастический рассказ об Англии начала XX века и катастрофе под названием "Первая мировая война". Герой романа - молодой художник, который запутался в любовных отношениях, ведет светскую жизнь (в романе изумительные портреты Томаса Элиота, Эзры Паунда и других знаменитостей того времени) и попадает в ад войны. Резкое неприятие автором викторианской Англии, парадоксальные размышления о семье и месте человека сделали "Смерть героя" манифестом "потерянного поколения" и по-прежнему заставляют читателя сопереживать. Свое произведение писатель называет «роман-джаз», и его части озаглавлены музыкальными терминами.

Двухколейная железная дорога шла в их городе вдоль моря, можно сказать, почти по самому его краю. Переходя железнодорожное полотно недалеко от вокзала, Георгий приостановился у рубинового огня семафора на стрелке, залюбовался его ликующим цветом, как вдруг выскочили из-за домов и деревьев встречные поезда, и он застыл, словно приклеенный, на узкой полосе щебенки, между двумя колеями — между двумя жутко летящими друг мимо друга железными стенами. Один поезд был товарный, другой — пассажирский. В пассажирском все окна мелькали черные, только ударил по глазам свет из вагона-ресторана, где, верно, подсчитывали в этот час выручку или мыли посуду. Товарняк был сборный — порожние нефтяные цистерны, груженные песком открытые платформы, белые вагоны холодильников, от которых веяло чем-то мрачно-окончательным, безнадежным. Из-под гудящих колес били мощные вихревые потоки мазутного ветра, гремело и лязгало со всех сторон, больно рябило в глазах: казалось, вот-вот стукнет какой-нибудь железякой и — прощай молодость!

(Судовой журнал «Паруса». Запись 24) …Горят морозным немым огнём теплины-костры сугробов. Январь сочный, идешь, как в белоцветном раю: светит, охватывает душу, поёт, что кроме неё, лучше её — и нет; острую, как алмаз, бросил он под ноги с наезженной между колеями блескучей горбовиной дорогу — к ней, к ней на свидание! Пальто — нараспашку, в крови — стаканчик «московской»… Но это было в семнадцать лет: давным-давно. Теперь же идешь спокойно: за чистой водой, на родник. А дорога — та же, продолжающая длинную улицу вдоль Волги. Только в другую сторону.