Беседка, плотно увитая виноградом, расположилась под углом к летней кухне, и мне было отлично видно, как мой сосед вошёл туда, трепетно прижав к животу маленькую кастрюльку с подгоревшим дном. Что он там делал, я не видела, но минут через пять или даже меньше сосед снова вошёл в летнюю кухню с той же кастрюлькой… Я офигела. Выхода со слепой для меня стороны там не было, на лицо, что называется, имел место, что называется, сбой матрицы.

Повесть в рассказах

Центральная Азия до сих пор нередко воспринимается как отдаленная территория, находящаяся «на периферии» современной истории. Но на деле этот регион, в котором расположены Узбекистан, Таджикистан, Туркменистан, Кыргызстан, Казахстан, а также китайская провинция Синьцзян, стоит на перекрестке мировых событий. Адиб Халид представляет первую всеобъемлющую историю Центральной Азии с середины XVIII века до наших дней. После 1700-х годов народы региона попали под власть России и Китая. Американский ученый-историк пакистанского происхождения, Халид показывает, как иностранное завоевание вовлекло жителей Центральной Азии в глобальный обмен товарами и идеями и привело к установлению более тесных связей с остальным миром. В фокусе его исследования и то, как империи-завоевательницы, а потом коммунистические государства СССР и КНР справлялись с этнической неоднородностью региона, с присущими ему национальными и культурными различиями, а также то, как исторические силы и тренды, от колониализма и социальных революций до национализма и государственной политики модернизации, сформировали современный облик Центральной Азии.

Стоило ли писателю, обладающим опытом человека, прожившего долгую жизнь, высказывать свою неустойчивую точку зрения таким одесским методом? И уподобляться женщинам и старикам военного тыла, которые хватались за гимнастёрки наших отступающих бойцов, выходящих из окружения в начале второй мировой...

Пушок открыл глаза. Его держала рука древней старухи в залатанной одежде и красном платке, замысловато закрученном на голове. Из-под платка торчали седые космы. Сидела она в ступе, в другой руке держала метлу.

Кого строка его коснётся - ей - Богу, млад, ни в коем - стар, неверящий, что Пушкин - солнце, открой стихи свои - загар!..

Егора охватило чувство, похожее на тоску, – ноющее, гнетущее: вот он, пример для подражания у современной молодёжи. Талантливый, взрослый парень, ему бы в театре играть или в кино, или другим чем-нибудь полезным заниматься, а он ерундой страдает, кривляется перед камерой… И ведь смотрят. Подписчиков уже несколько тысяч.

Все игрушки-ловушки, все наши дела — трын-трава. У России был Пушкин, и этим Россия жива.

Новая книга Александры Шалашовой – о данных и нарушенных обещаниях, правосудии и способности (или неспособности) отпустить свое прошлое. В романе описан альтернативный мир – Советский Союз не распался, но его приметы не слишком заметны героям: они погружены в переживание глубокого внутреннего кризиса, воспоминания о случившейся с ними в прошлом катастрофы. В этом мире граница между «помнить» и «забывать» зыбка и условна: каждый может подвергнуться воздействию Читателя – устройства нейрокоррекции, после применения которого человек оказывается забытым, даже родными и возлюбленными.

Ещё долго Пречистенка-Кропоткинская была крепким швом, соединявшим прошлое и настоящее – Россию царско-боярскую и советскую. Но потом и этот шов стал ослабевать, расползаться, и сейчас от улицы моего детства осталось одно лишь дореволюционное название да несколько чудом уцелевших старых зданий...

Очень было страшно, когда её били в тот, единственный раз, который произошёл при мне. Кажется, на кассе в магазине она положила что-то не в корзинку, а в мой карман. Что-то мелкое.

Она не боялась, что в открытом платье ее продует. На адреналине никакая хворь не возьмет. «Ниссан» свой тоже водила с шиком, не переобуваясь, в туфлях на шпильках. Мы, русские женщины, мы такие. Всё должно быть по высшему классу. Всегда.

"Мудрость лепит из серого камня прозренья хлеба. / Если долго хранить их, то в камень они обращаются вспять, / Зачерствев в догматизме. Сие неизбежно? Пожалуй, что да. Но тогда, / Может, стоит им сразу тот самый суровый догмат преподать?"

Когда Шаман спал, он общался с духами, / а когда просыпался, разговаривал с птицами. / Он знал волшебное слово для муравья, / ползущего в пятнадцати метрах поодаль...

В 38 лет Дженнифер Тиге, дочь немки и нигерийца, узнает, что она внучка нацистского преступника. Миллионы людей знают историю жестокого коменданта концлагеря из «Списка Шиндлера». Садиста, любившего ради развлечения расстреливать евреев с балкона виллы. Как Дженнифер, учившейся и несколько лет прожившей в Израиле, смотреть теперь в глаза друзьям, зная, что у каждого из них кто-то из родственников погиб в нацистских концлагерях, может быть, и в самом Плашове? Как ей справиться с чувством вины за преступления, совершенные родным дедом? Дженнифер Тиге переосмысливает свое детство и юность, исследует семейное прошлое, находит столь нужные ей ответы.

Чем больше знакомишься с современной российской прозой, тем чаще приходит на ум сказка Вильгельма Гауфа «Холодное сердце». Как будто кто-то забрал у литераторов человеческие сердца и выдал им искусственные, поэтому и пишут они зачастую так противоестественно и отталкивающе.

Шуми, мой ясень, на ветру И в небеса стремись. Шуми и пой, когда умру, Могиле поклонись...

Старик знал, что это его последняя зима, предчувствие ещё никогда не подводило. Смерти он не страшился. Не далее, как вчера «костлявая» вновь напомнила о себе, по ошибке забрав соседа по комнате — интеллигентного вида суетливого старичка в очках с треснутым стеклом. Они любили перед сном поговорить о прошлой жизни. Теперь кровать у окна пустовала, жутко отсвечивая в ночи голыми ржавыми пружинами.

Мне, столичному жителю, привыкшему к людской разобщённости и равнодушию, казалась добрым сладким сном эта страна белоснежных гор, остроконечных кипарисов и простых открытых людей, не ведающих высокомерия и взаимной вражды.

Выжженные солнцем холмы, деревья с пыльной листвой. Узкая дорога, где босые ноги легко поранить о камни. Когда старец Саламан проходит здесь, то наклоняется и убирает их с пути, дабы не навредили другим. Но несть камням числа.

О книге «Раздетый свет»

Никто не заметил, как возле Рудика возник парень с видеокамерой. Чёрная футболка, джинсы, спортивная кепка с длинным козырьком… Он был такой никакой, что взгляды скользнули мимо него. Он с аппетитом уплетал многоэтажный бургер.

где-то там полынья сквозь туман и туман и туман изумлённое солнце глядит и не видит ни зги это ты, это я наш петляющий аэроплан распадается, наконец, на куски ты летишь, я лечу сквозь туман и туман и туман хорошо что хоть кто-то знает что где когда и зачем и уж раз оно надо – то сверх ожиданий и чувств сквозь и туман и туман и туман оно рядом и более чем

Мы снами окорачиваем дни, нас много, только мы всегда одни, а общество себе подобных мнимо, как следствие бессонницы ночной, когда кричишь душе – побудь со мной, побудь хотя бы в роли анонима.

Нам не найти друг друга, пленных, От света звёзд происходящих, В раздувшемся мешке Вселенной, Не умещающейся в ящик. Что ядра звёзд без электронов, Что распадающийся сон, мы Друг другу даже не Хароны, А только Вояджеров сонмы, На все четыреста четыре Безвестных стороны летящих В мертворождённом чёрном мире, Казавшемся живородящим.

Морис Бланшо (1907–2003) — один из самых влиятельных и оригинальных мыслителей XX века, оставивший после себя богатое художественное и философское наследие. В свою последнюю прижизненную книгу Бланшо включил четыре работы, охватывающие четыре десятилетия его творческого пути и посвященные писателям и мыслителям, с которыми его связывали тесные узы личной и интеллектуальной дружбы: Луи-Рене Дефоре, Рене Шару, Паулю Целану и Мишелю Фуко. В настоящее издание в качестве дополнения вошли также оммажи Бланшо другим его единомышленникам — Морису Мерло-Понти, Жаку Деррида, Сэмюэлю Беккету и Денису Масколо; кроме того, в книгу включена одна из важнейших ранних работ Фуко, вписывающая творчество Бланшо в широкий историко-философский контекст.

Помню наши первые долгие осенние прогулки после уроков в школьном сквере, где мы протаптывали тропинки в плотном ковре опавших листьев и, отвлекаясь от серьёзных разговоров, собирали в карманы курток яркие, отполированные холодным солнцем каштаны. Я тогда уже звала её Дар. Знаешь, Дар… Понимаешь, Дар... Она всё знала и всё понимала.

Древний богемский город с трудом и удивлением приноравливался к потерянной в веках и вновь обретённой столичности. Всего лишь пять лет назад Прага была одним из городов австрийской Цислейтании, а немцы считались пражскими патрициями. В должный срок они венчали белокурые головы фуражками Карлова университета, чтобы затем стать депутатами ландтага, императорскими и королевскими советниками, директорами банков и дорогими адвокатами...

...А вот катальпу – тоже привлечём к ответу? / На Малом Койсуге оливковую рощу, / пуантилистку-алычу, смолу на ветках / и бальзамины одного со мною роста?